Нынешнее поколение людей – от домашних хозяек до медицинских светил – на все лады толкует о тех или иных свойствах пищи: калориях, вкусе, пользе, безопасности, эстетической составляющей. Наличие этой самой пищи – факт само собой разумеющийся, ведь более изысканная, менее изысканная, но еда нынче доступна всякому. Ситуацию, когда ее просто нет, представить современному человеку довольно трудно. Голод для большинства ныне живущих – понятие скорее историческое, чем реальное. Для большинства, но не для всех: те, кто пережил войну и блокаду, знают, что пища имеет еще одно измерение для человека (помимо удовольствия и пользы) – измерение жизни и смерти. В канун 9 Мая давайте вспомним, в каких условиях ковалась Победа, вдумаемся в цифры и вслушаемся в рассказы ветеранов и блокадников.

Во время войны питание населения по сравнению с довоенным периодом значительно ухудшилось – и качественно, и количественно, особенно на оккупированных территориях. Самыми тяжелыми в этом отношении были первые два года войны. Такая же ситуация была и в действующей армии. Цинга, авитаминоз, дистрофия в 1941-45 гг. носили массовый характер на Ленинградском и Северном фронтах. Первые случаи гибели от дистрофии в армии появились в конце 1941 года, в январе 1942 года заболевание дистрофией в войсках было максимальным. На Ленинградском фронте более 62 тыс. человек, а это 12% личного состава, страдали дистрофией. Чтобы восполнить дефицит витаминов, широко применялись настои хвои и дикорастущих растений, которые заготавливались везде, где были источники сырья. Только на Волховском фронте в 1942 г. было изготовлено 20 тыс. литров питьевых дрожжей.

Дикорастущие растения использовали как для настоев, так и для обогащения продуктов. Для переработки и обогащения ими хлеба и других продуктов привлекалась косметическая и пищевая промышленность. Благодаря этим мероприятиям на второй год войны авитаминозы были ликвидированы. В воинских госпиталях рацион питания был лучше, чем в войсках, но все же недостаточный для восстановления сил раненых. Госпитальный воинский паек содержал 2200 ккал и всего 48 г белка. Поскольку в пищу употребляли не только съедобные, но подчас и неизвестные дикорастущие растения и грибы, то нередки были случаи массовых отравлений даже с летальным исходом.

Однако самым тяжелым, конечно, было положение с питанием в блокадном Ленинграде. За 900 дней блокады голод перенесли 2 млн. жителей. К июню 1943 года в живых осталось 970 тыс. жителей. Самой тяжелой была зима 1941-1942 годов. После того, как в сентябре разбомбили Бадаевские склады, положение становилось с каждым днем все хуже и хуже, нормы выдачи продуктов сокращались. С 20 ноября по 25 декабря они были самые низкие: рабочие и инженерно-технические работники получали по 250 г суррогатного хлеба, служащие, иждивенцы и дети – по 125 г в день. Чтобы представить себе эти 125 г, зайдите в Музей хлеба, где одним из экспонатов служит ломтик того самого – “с песком и кровью пополам” – черного хлеба. (Там же можно увидеть карточки на покупку крупы – 50 г в день.) Поначалу количество добавок в муку не превышало 30 %, но в самые тяжелые времена достигало 50 %. В хлеб добавляли лузгу семечек, отруби ржаные, гидроцеллюлозу, мучную пыль, овсяную муку, кору сосны. Общая калорийность суточного пайка 20 ноября 1941 года была сокращена с 1087 ккал до 707 ккал для рабочих, до 470 ккал для служащих, а для детей и иждивенцев (кто не мог работать) – 420 ккал. Больничный паек для гражданского населения составил 1300-1500 ккал при очень небольшом содержании белка – 35-40 гр.

В таких условиях в пищу шло все, что можно было найти условно съестного. “Сначала еще у людей какие-то продукты были в запасе, а когда все закончилось, то если и крыс, кошек, лошадей, собак, – вспоминает блокадница И. Н. Васехина. – Сами хозяева убивали животных (ведь кормить их все равно было нечем), варили суп на несколько дней. Зимой 1941-42 гг. бывало, что и людей ели. Дичал народ, страшно было. Столярный клей обменивали на рынках, кто на что мог, и пили. Разводили в огромной кастрюле – мутная водица получалась, разливали в тарелки, она застывала, как студень. Однажды, помню, во время обстрела в убежище незнакомый мужчина протягивает мне миску с чечевицей, говорит, нес своим, а дома уже никого не застал. Конечно, и мать есть хотела, и сестра, но все оставили мне как самой младшей. Так вкусно было.

Некоторые были прикреплены к столовым, в основном прикрепляли молодежь – девушек от 17 лет и старше. Они убирали с улицы убитых и тех, кто умер на улице; на крышах дежурили – фугаски сбрасывали, в госпиталях помогали. В столовых кормили так: одну порцию супа делили на 10 человек и получалась водичка и в ней 2-3 кусочка картошки и на дне несколько крупинок. И хлеб давали. Конечно, кто при столовых работал, при госпиталях, те получше питались.

Когда в 1942 году наступила весна, ни одного газона с травой не было – сразу всю зелень выщипывали и тут же съедали. Лебеду, крапиву всю съели. У Казанского собора, на Марсовом поле огороды были. У кого какое семечко завалялось, то и сажали, везде, где был клочок земли. Каждый выкопает себе уголочек и чуть ли не ночуют над ним, чтобы не выкопал сосед. Кто рядом с рекой жил, рыбу ловили. Весной 1942-го пошли баржи через Ладогу – подвозили с большой земли продукты, и уже стало легче – прибавили паек. Потом все больше и больше продуктов. Следующая зима 1942-43 гг. помягче была, а когда в январе 1943-го прорвали Лужский фронт, то давали уже по 200 – 300 г; масло, крупы, горох, чечевицу, сою подвозили. А когда сняли блокаду, пошли эшелоны с продуктами”.

Трудно, невозможно представить, что такое можно пережить...